65 лет назад, 10 марта 1940 года умер Михаил Булгаков, замечательный русский писатель, чья фраза "рукописи не горят" стала чуть ли не девизом большой части отечественной литературы ушедшего века.
Собственно в этой фразе -  отблеск трагических и уникальных отношений "писатель" - "тоталитарное общество", и в ней секрет его победы...
Мы привыкли к тому, что Булгаков - это прежде всего "Мастер и Маргарита", "Белая гвардия", "Театральный роман", "Бег"… Подрастают счастливцы, для которых эти книги уже естественная составляющая великой русской литературы, для которых  никогда не было литературы "под пятой"…
Думаем, именно им будет интересно познакомиться с еще одной составляющей булгаковского наследия, известной гораздо меньше, чем собственно литературная часть: эта составляющая -  письма и дневники писателя, в которых  история битвы за существование, не менее завораживающая, чем страницы романа о дьяволе…
Судьбе было угодно, чтобы дар сатирика, редчайшее явление в литературе (настоящий сатирик - товар штучный, их за всю историю человечества по пальцам можно пересчитать), чтобы дар писательский пробудились у Булгакова в годы перемен, возможно, этими переменами и пробужденные к жизни. Формирование писателя Булгакова совпало во времени с формированием нового государства со всеми выходящими последствиями…
 "Красное колесо" подмяло, раздавило, уничтожило морально или физически очень и очень многих - собственно, вопрос, который не дает покоя - как могла быть раздавлена Великая Русская Литература буквально одним поворотом маховика… Устоять-то сумели, действительно, лишь единицы; одним из немногих был молодой писатель Булгаков…
"Я всегда пишу по чистой совести и так, как вижу! Отрицательные явления  жизни в Советской стране привлекают мое пристальное внимание, потому что в них я инстинктивно вижу большую пищу для себя (я - сатирик)" (Из протокола допроса в ОГПУ, 22 сентября 1926г.).
У Булгакова складывались непростые, особые отношения с властью - точнее, - эти отношения складывал он сам - по кирпичику, не уступая, пока возможно было не уступать…
Звучит это вполне невероятно, ведь и за меньшую крамолу, чем та, что выходила из под пера Михаила Афанасьевича, уничтожались люди (можно, конечно, сказать, что двадцать шестой - это не  тридцать седьмой, но уже пять лет, как расстрелян Гумилев - "Красное колесо" набирает обороты, и Булгаков, разумеется, видит это), - но, не смотря на пристальное внимание  ОГПУ, пишутся "Бег", "Белая гвардия" - и, по большому счету, все сходит с рук… Да, не печатали несколько лет, держали на коротком поводке, травили в газетах, жить давали впроголодь  - но не расстреляли, не сослали, не "вычеркнули из списков живущих", почему? Почему Сталин снизошел до некоторого покровительства? Разглядел талант, убоялся дантесовых лавров - ерунда, и не таких перемалывало… Оценил честность и прямоту? И об этом много написано - много и разного…Ясно одно, Булгаков  представлял собою проблему для советской власти: почему же не сработал известный принцип "нет человека, нет проблемы"? Это было проще, чем звонить по телефону опальному писателю.
Кем был испуган Булгаков, что называл он "пять моих роковых ошибок", почему так упорно мелькают в сюжетах похожие лица, словно преследуя автора, почему из произведения в произведение переходя, кочуя, не давая покоя, становясь  навязчивой идеей, путешествуют? Треснутое  пенсне Фагота обнаруживается вдруг на генеральской переносице в "Беге", бродят в кальсонах по Москве и Парижу и Бездомный, и Аметистов, и Чарнота,  "нехорошая" квартира в "Мастере и Маргарите" растет из не лучшей - Зойкиной…  Листая ранние фельетоны, то и дело натыкаешься на материал, на тот "сор", из которого вырос "закатный роман". Впрочем, это уже личные впечатления, видимо, настолько сильные, что изжить их было практически невозможно.

Примечательно другое: в то время как многие оказывались сражены и раздавлены новым порядком, новыми "правилами без правил", бредом и фантасмагорией происходящего, что неизбежно приводило к гибели и поражению перед лицом "дракона власти", Булгаков видел в ней лишь уродливое "чудище обло, озорно, стозевно" и воевал с ней по навязанным правилам: письма Сталину, "разъяснение" себя, наивные, но от того не менее упорные требования вернуть конфискованные ОГПУ дневники "личного содержания", - бумажка, вот оружие бюрократа, он боролся оружием противника. Он боролся. Человек, переживший допросы в ОГПУ, оставшийся на свободе, т.е. уцелевший чудом, и понимающий это, ведет себя нетипично -  он продолжает дергать цербера за хвост и требует вернуть какие-то личные записки, необходимые для работы, объявленной, впрочем, вредной… За полгода он написал  множество писем в разные инстанции - от Сталина до Горького, от Луначарского до Ягоды с настоятельным требованием дневники вернуть - и получил их, в конце концов, назад.
Его перестают печать, запрещают к постановке пьесы - вооружившись справкой, что его пьесы запрещены (справка выдана подотделом драматических и музыкальных писателей Главискусства - не оттуда ли растут ноги подотдела очистки в "Собачьем  сердце"?),  Булгаков пишет в правительство, председателю ЦИК М.Калинину, начальнику Главискусства, он, кажется, и черту готов писать, отстаивая свою правоту и право на писательство, право быть Мастером.
"Ввиду того, что абсолютная неприемлемость моих произведений для советской общественности очевидна, в виду того, что совершившееся полное запрещение моих произведений в СССР обрекает меня на гибель, в виду того, что уничтожение меня как писателя уже повлекло за собой материальную катастрофу…." ( Из письма  секретарю ЦИК СССР А.Енукидзе, 3 сент.1929г.) - он декларирует свою несращиваемость с режимом, и…не гибнет. Он продолжает работать и продолжает дуэль с властью.
"По ночам я мучительно напрягаю голову, выдумывая  средство к спасению… Кому бы, думаю, еще написать заявление?" (Письмо к брату Николаю, 21 февраля 1930 г.).
Фантасмагории он оставляет для литературы и, кажется, что завораживающий змеиный гипнотизм власти не действует на него:
"Вот одна из черт моего творчества и ее одной совершенно, чтобы мои произведения не существовали в СССР. Но с первой чертой связаны все остальные, выступающие в моих сатирических повестях: черные и мистические краски (я - МИСТИЧЕСКИЙ ПИСАТЕЛЬ), в которых изображены бесчисленные уродства нашего быта, яд, которым пропитан мой язык, глубокий скептицизм в отношении революционного процесса, происходящего в моей отсталой стране, и противопоставление ему излюбленной  и Великой Эволюции, а самое главное - изображение страшных черт моего народа, тех черт, которые задолго до революции вызывали глубочайшие страдания моего учителя М.Е. Салтыкова-Щедрина…<…>…. ВСЯКИЙ САТИРИК В СССР ПОСЯГАЕТ НА СОВЕТСКИЙ СТРОЙ. Мыслим ли я в СССР?" (Письмо Правительству СССР,  28 марта 1930г).
Добавить к этим строкам можно только, что письмо Правительству было отправлено писателем через ОГПУ.  Из уроков литературы всплывает в памяти полузабытое словосочетание "гражданский подвиг" - сдается,  что это тот самый случай. Видимо, это был тот самый казус, когда интеллигент оказался сильнее серой массы - не поступаясь принципами, не сбиваясь ни на полтона с корректной формы дистанциирования себя от происходящего в стране, он отстоял свое право на жизнь, чуть ли ни как единственный оппозиционер в литературе… Весьма возможно, что Булгаков был нужен власти, чтобы в случае чего было на кого кивнуть и сказать: "и у нас есть буржуазные писатели, никто их не трогает и за Можай не  загоняет"… Возможно, но для того, чтобы это произошло, Булгакову потребовалось  потратить много сил. Может статься, что именно этих сил, растраченных на борьбу с цензурой и всякого рода запретительными органами, ему и не хватило на то, чтобы справиться с одолевшей его болезнью. Возможно, его добила написанная по заказу, но тем не мене не поставленная пьеса "Батум" - панегирик Сталину (Не отсюда ли "никогда и ни о чем не просите тех, кто сильнее вас…"?)
Ушел Михаил Афанасьевич все-таки сам за год до войны, пережил тотальные чистки конца тридцатых  (Мандельштам 1938, Клюев 1937, - собственно, возьмите любой сборник "Серебряного века" и посмотрите даты смерти - ужасающая статистика…)  и не покончил собой (Маяковский 1930, Есенин 1925, Цветаева 1941…), а пока позволяло здоровье работал над "закатным романом", то есть, почти до конца. Он победил.
Несмотря на удушающую дикость происходящего, он продолжал свою линию, как в отношениях с властью и в отношениях теми, кого было принято называть "коллегами по цеху", с теми, кто "всемерно одобрял и поддерживал"…
Работая над сценарием "Мертвых душ" для И.Пырьева, "певца несуществовавшего настоящего", получает от режиссера замечание:
"- Вы бы, М.А., поехали на завод, посмотрели бы…
- Шумно очень на заводе, а я устал, болен. Вы меня отправьте лучше в Ниццу."  (Из дневника Е.С.Булгаковой, запись 11 мая 1934г.)
И кой черт искать на заводе, работая над сценарием "Мертвых душ", понятно было, наверное, только тогда.
Булгаков просто оставался нормальным русским интеллигентом в съехавшей с катушек реальности - едва пережив травлю и удушение молчанием, по просьбе Станиславского (и от его имени) пишет письмо Сталину, прося за оказавшегося в Италии без средств к существованию  Немировича-Данченко… И вновь оказавшись в трудном положении сам,  вскоре после этого пишет В.В.Вересаеву: "Один человек сказал: обратитесь к Немировичу. Нет, не обращусь! Ни к Немировичу, ни к Станиславскому. Они не шевельнутся. Пусть обращается к ним Антон Чехов!" (Письмо к В.В.Вересаеву 26 апреля.1932).
Как любому живому человеку ему хочется путешествовать, смотреть мир - он  лишен этого и пишет с сарказмом: "Видел одного литератора как-то, побывавшего за границей. На голове был берет с коротеньким хвостиком. Ничего, кроме хвостика не вывез! Впечатление такое, как будто он проспал месяца два, затем берет купил и приехал." (Письмо к П.С.Попову, 28 апреля 1932 г.) Не с этого ли "литератора" перекочевал в роман черный берет Воланда…
Можно продолжать до бесконечности - дневники и письма Булгакова дают для этого богатейший материал, думается, интересный всем, кто любит читать его книги и склонен размышлять над прочитанным.
Ограничимся последней цитатой (из воспоминаний С.А.Ермолинского) "На следующее утро - а, может быть, в тот же день, время сместилось в моей памяти, позвонил телефон. Подошел я. Говорили из секретариата Сталина. Голос спросил:
- Правда ли, что умер товарищ Булгаков?
- Да, он умер.
Трубку молча положили…"

Все цитаты приведены по изданию  "Михаил и Елена Булгаковы. Дневник Мастера и Маргариты" (под редакцией В.Лосева), Москва, 2001 г.

 DUMAEM.RU    10/03/2005